Гонение христиан в период правления императора Нерона

Гонение христиан в период правления императора Нерона

Император Нерон был сын Юлии Агриппины и знатного римлянина Гнея Домиция Агенобарба. Мать Нерона прожила с своим мужем 12 лет, их отношения были чрезвычайно дурные. По смерти мужа, когда ей было 33 года, она вышла вторично замуж за императора Клавдия, тогда уже почти полоумного старика. Тотчас после брака она стала хлопотать о том, чтобы император выдал за ее сына от первого брака, Луция Домиция Агенобарба, свою дочь Октавию, у Октавии уже был жених Луций Юний Силан, правнук императора Августа. По желанию Агриппины, низкий развратник Вителлий обвинил Силана в любовной связи, которая делает его недостойным брака с дочерью императора, и он был объявлен недостойным этого брака. Агриппина стала высокомерно владычествовать над императором и двором. Вельможи, казавшиеся ей опасными, и женщины, возбуждавшие зависть ее своею красотою, подвергались вымышленным обвинениям и наказывались за мнимые преступления. Так поступила она с Лоллиею Паулиною, которая была соперницею ей в кандидатуре на сан императрицы, и - с дивной красавицей Кальнурниею. Ее коварство, властолюбие, алчность и отвага на всякие злодейства заставляли трепетать римлян.

Вскоре после брака Агриппина получила титул Августы и решилась сделать своего сына наследником императора, чтобы обеспечить себе на всю жизнь владычество над государством. Ее 12-летний сын был объявлен женихом Октавии, которой было тогда семь лет, вскоре после того Клавдий усыновил его. Клавдий Нерон Друз, как стал по усыновлении называться сын Агриппины, сделался соперником сына, которого император имел от первой жены своей Мессалины. Сын Клавдия, получивший по поводу похода отца против британцев имя Британника, был несколькими годами моложе сына Агриппины. Нерону были даны неслыханные почести, Агриппина хотела подготовить этим народ к мысли, что наследником императора будет он. Чтобы народ имел о нем хорошее мнение, Агриппина поручила его воспитание знаменитому философу Луцию Аннею Сенеке, которого возвратила с Корсики, куда сослан был он за одно свое письмо, в котором высказывал республиканский образ мыслей. Но трудно было дать хорошее направление юноше с горячими страстями, избалованному прежними раболепными воспитателями, в это время уже развратному, уже увлекавшемуся мечтами о своих артистических талантах и совершенно испорченному. Сенека старался внушить своему воспитаннику хорошие правила изустными уроками и сочинениями, какие писал для него. Но природная склонность, лесть окружающих, независимость от учителя, даваемая высоким положением воспитанника, были сильнее всех забот Сенеки. Когда Нерону исполнилось пятнадцать лет, был совершен брак его с Октавией. В день свадьбы прежний жених ее Силан лишил себя жизни. Агриппина стала больше и больше оттеснять Британника. Его преднамеренно держали так, чтобы способности его не развивались. Друзья Агриппины распускали молву, что он страдает падучей болезнью, что он слабоумный; народ привыкал думать о нем так; все поклонялись императрице, которая умела губить своих противников, осыпала почестями и богатствами своих друзей. Император, совершенно подчинявшийся ей, дал ей такое положение, что она пользовалась одинаковым с ним почетом. Даже на монетах ее изображение стояло рядом с его изображением. Льстивые греческие города Малой Азии воздавали ей божеские почести, сооружали памятники, ставили статуи в честь ее. Но вскоре после свадьбы своего сына Агриппина заметила, что благосклонность императора к ней уменьшается. Приближенный императора Нарцисс начал опасаться ее властолюбия и, по его внушению, император стал больше сторониться от нее, высказывал раскаяние, что отдал ее сыну предпочтение перед своим, стал выказывать нежность к Британнику. Нарцисс занемог и поехал лечиться на воду в Синуэссу. Этим облегчилось исполнение умысла. Знаменитая галльская отравительница Локуста приготовила яд для Клавдия, евнух Галот, который обязан был отведать кушанья, подаваемые императору, помог делу, и Клавдий съел яд в своем любимом кушанье, грибах. Он умер на 64 году жизни, на 14 году своего царствования. Агриппина скрывала смерть его, пока были сделаны все распоряжения, необходимые для провозглашения Нерона императором, она притворилась, что поражена горем и нуждается в утешениях, под этим предлогом она задержала при себе Британника и Октавию, а Нерон в сопровождении Бурра отправился в преторианский стан, обещал подарки преторианцам, и они провозгласили его императором. Был созван сенат, согласился с решением преторианцев, и все государство признало императором Нерона. Похороны Клавдия были совершены с величайшим великолепием, и умерший император был возведен в сан Бога. Нерон произнес на похоронах речь, написанную для него Сенекой.

Те свирепости, которыми началось новое царствование, были делом одной Агриппины. Нерон не имел никакого участия в них. В первые пять лет царствования Нерона мы не видим ни свирепостей, ни гнусностей, какие опозорили следующий период его правления и сделали его имя прозвищем всех отвратительных деспотов. Причиной того, что первые годы его правления были сравнительно хороши, должно считать не характер его, а положение партий, на которые разделялся двор. Агриппина боролась за влияние на сына с его советниками, Сенекой и Бурром. Она возвела его на престол, чтобы владычествовать его именем, и скоро обнаружилось, какое положение хочет занять она; она не удовольствовалась тем, чтобы руководить действиями сына, а хотела выставлять напоказ всем, что владычествует над государством она. Когда Нерон должен был являться официально в публике, она всегда сопровождала его; часто она садилась вместе с ним на носилки; иногда ее несли в носилках, а император шел подле пешком в ее свите. Она хотела находиться при заседаниях сената; являться в курию она не могла; потому сенаторы были созываемы на заседания во дворце, и она из другой комнаты, отделенной только занавесью, слушала совещания. Она давала аудиенции иностранным послам, посылала письменные приказания правителям провинций и подвластным Риму царям. Она велела чеканить монету, на которой была изображена вместе с императором.

Советники молодого императора, храбрый, честный префект преторианцев Бурр и ученый, приветливый Сенека, боролись против властолюбия Агриппины; благодаря их усилиям, в первые пять лет царствования Нерона, римский народ пользовался хорошей администрацией и правосудием и были сделаны многие полезные распоряжения. Сам император не был совершенно лишен хороших порывов, выказывал иногда скромность, великодушие, нерасположение к деспотизму; Сенека говорит, что однажды, подписывая смертный приговор, он сказал, что желал бы не уметь писать. Но он с детства был испорчен; его характер получил фантастическое направление; единственной целью жизни его было для него необузданное удовлетворение тщеславия, чувственности, всяких капризов произвола; ум у него был живой; он имел некоторую способность к изящным искусствам; в другое время, при другой обстановке, он мог бы быть хорошим государем, но в детстве не заботились о том, чтобы сдерживать его легкомыслие и тщеславие; когда Сенека сделался воспитателем его, пороки уже заглушили в нем все зародыши хорошего, исказили его ум и характер. У него не было ни серьезных мыслей, ни самообладания; он не хотел приобретать солидных сведений, ему нравились только занятия изящными искусствами, которые для государственного человека могут быть лишь развлечением, а серьезным делом быть не могут; он любил заниматься резьбой по камню, рисовать, петь, писать стихи, править лошадьми. Едва достигнув юношеского возраста, он занял такое положение, в котором и зрелому, опытному человеку трудно избегать пагубных ошибок, соблазнов, обольщений; а юноша с горячими страстями, выросший в роскошной обстановке, привыкший необузданно предаваться разврату, конечно, был совершенно не способен держать себя на этом положении рассудительно.

При своем горячем характере и властолюбии, Агриппина не могла довольствоваться второстепенным положением, она хотела совершенно владычествовать над сыном, руководить выбором советников его, разделять с ним придворные и правительственные почести. Когда он стал чуждаться своей жены, против которой с самого начала имел враждебное настроение, и отдался влиянию красивой отпущенницы, Акты, мать стала упрекать его за это не по нравственному негодованию, – она сама все еще имела любовную связь с Паллантом, а по досаде на то, что отпущенница сделалась ее соперницей во владычестве над ее сыном, что рабыня разыгрывала роль ее невестки. Нерон отвечал на ее укоризны тем, что отнял управление финансами у ее любовника Палланта, а через несколько времени послал его в темницу, где он и лишился жизни. Агриппина в порыве гнева стала грозить, что раскроет народу преступления, которыми проложила сыну дорогу к престолу, и сказала, что истинный и законный наследник отцовской власти – Британник, которому тогда было четырнадцать лет. Нерон за это отнял у нее почетную стражу и принудил ее покинуть императорский дворец. Испугавшись высказанной в гневе угрозы, он решил прекратить жизнь невинного мальчика, чтобы мать не передала сан императора этому сопернику. Он потребовал яда у Локусты, она исполнила это поручение так хорошо, что Британник, которому отрава была подана за императорским обедом, в тот же миг упал на пол и, сделав лишь несколько судорожных движений, умер. Обедавшее общество, в том числе Агриппина и Октавия, несколько минут смотрели в оцепенении на это ужасное происшествие, но Нерон сказал, что смерть Британника – естественный результат падучей болезни, и пир продолжался. В ту же ночь тело Британника было без всяких почестей предано сожжению на Марсовом поле. В Риме тогда уже все говорили о гнусном распутстве и буйных дурачествах Нерона. Рассказывали, что он, переодетый невольником, ходит ночью с толпой негодяев по улицам, заходит в притоны распутства, нагло оскорбляет почтенных людей и женщин, не знает никаких границ в пьянстве и грязном разврате. Эти неистовства пошлых страстей показывали, какое ужасное время наступит, когда он сломит преграды своему деспотизму, какие теперь по молодости и привычке еще оставляет не разрушенными.

Эти преграды рушились, когда развратника опутала своими сетями новая любовница, Поппея Сабина, и повела его дальше и дальше по дороге распутства и злодейства. Она была знатного рода, богата, очень хороша собою, умна, сладострастна и честолюбива; она уже давно думала о том, чтобы блистать при дворе, где так много роскоши и наслаждений, она была жена римского всадника, завлекла своим кокетством в любовную связь с собой Отона, одного из товарищей похождений Нерона, сумела заставить Отона жениться на ней и этим проложила себе дорогу к сближению с императором. Однажды на пьяном пире у императора Отон стал хвалить красоту своей жены; у Нерона разгорелось желание видеть ее. Увидев, он страстно влюбился. Отон был послан правителем в Лузитанию, Поппея стала любовницей Нерона. Но для ее честолюбия было мало этого, она хотела сделаться женой императора и опутывала его своими хитростями с величайшим искусством. Для того, чтобы разгорячить страсть Нерона, она прибегала даже к такой смелой уловке, что хвалила Отона и притворялась желающей снова жить с ним. Но Агриппина и Октавия стояли на дороге ей; только через их трупы могла она дойти до престола. Тацит яркими чертами описывает, как Поппея слезами, кокетством, насмешками раздражала Нерона против матери, как Агриппина, чтоб отвратить свое падение, пришла в сладострастном костюме к разгоряченному вином сыну, думая обольстить его; Тацит говорит, что кровосмешению помешали только слова вошедшей в это время Акты. Император поверил внушениям Поппеи, что Агриппина хочет лишить его жизни, и пришел к ужасному намерению избавиться от стеснявшей его матери убийством. Притворяясь любящим и почтительным сыном, он пригласил мать в Баии, куда уехал на праздник. В Баиях Аницет, бывший воспитатель Нерона, а теперь начальник стоявшего в Мизене флота, заманил Агриппину на великолепный корабль, который был построен так, что часть его должна была отвалиться и раздавить или утопить Агриппину. Провожая мать, сын нежно обнимал ее, она при наступлении ночи вошла на корабль; но план не удался: она получила лишь легкую рану и была спасена преданностию одной из женщин ее свиты. Подплывшая лодка перевезла ее в Лукринское озеро, откуда она переехала в соседнюю виллу. Нерон был в отчаянии от неудачи дела, придуманного так искусно. Страсть к Поппее заставляла его идти до конца. Надобно было придумать новое средство избавиться от матери. Изобретательности помог случай: один из отпущенников Агриппины был арестован; под одеждой его нашелся кинжал. Это послужило доказательством умысла убить императора. Аницет с надежными людьми отправился на виллу, где была Агриппина, ворвался в спальню к ней и убил ее. Получив удар палкой по голове, она раскрыла тело перед занесенным на нее мечом центуриона и сказала: "Вонзай здесь", – и упала, пронзенная множеством ударов. Такую награду дал ей сын, для которого она обременила себя столькими преступлениями. Труп был предан сожжению в ту же ночь; прах не собрали, даже не прикрыли землею. У пылающего костра Агриппины лишил себя жизни отпущенник ее Мнестер. Впоследствии один из слуг Агриппины насыпал в память ее небольшой могильный холм на Мизенской дороге. Рассказывают, что когда-то она спрашивала звездогадателя о судьбе Нерона, в то время еще ребенка; они отвечали: "Он будет царствовать и убьет мать" она сказала: "Пусть убьет меня, лишь бы царствовал".

Мучимый совестью Нерон уехал в Неаполь. Оттуда он послал сенату составленное Сенекой письмо, в котором говорилось, что Агриппина составила заговор убить его, и когда покушение не удалось, лишила себя жизни; письмо обвиняло ее в жестокости и властолюбии, говорило, что смерть ее полезна государству. Выслушав письмо, сенат постановил, что во всех храмах должно быть принесено благодарение богам за спасение императора. Он, ободренный такой преданностью, скоро вернулся в Рим; там встретили его со всевозможными почестями, высказывали восторг; он наградил народ за усердие играми и подарками. Он прогонял от себя черные мысли непрерывными веселостями.

По смерти Агриппины Нерон, избавившись от всякого стеснения, отдался развлечениям и разврату бесстыднее прежнего и ко всем видам господствующей безнравственности прибавил новые унижения, источником которых была его склонность к пошлым искусствам. Он публично являлся в качестве мастера править лошадьми на скачках в цирке; ездил по улицам в фантастическом костюме и, останавливаясь, показывал народу свое искусство петь и играть на гитаре; устроил во дворце театр для игр, которые назвал ювеналиями (играми молодых людей), и подарками склонял обедневших знатных людей участвовать в этих спектаклях, то есть разделять с ним ремесло актера, по римским понятиям, позорное.

Сначала Нерон больше занимался только своими пошлостями, мало вмешиваясь в государственные дела, и его царствование было не столько угнетением, сколько позором для римлян; но во вторую половину его правления Риму пришлось испить до дна и чашу страданий, как чашу стыда. Истощив на мотовство все запасы денег в казначействе, он стал прибегать ко всяческим способам грабежа, чтобы добывать средства для продолжения своих веселостей. Начались процессы об оскорблении величества и получили ужасающий размер. Гнусные доносчики принялись за свое ремесло. Богатство, образованность, ум стали качествами, гибельными для людей; честность сделалась преступлением. Начало этого периода было ознаменовано смертью префекта преторианцев, Бурра. После его смерти Нерон развелся с Октавией и женился на Поппее, а он упорно противился этому намерению Нерона, потому в Риме полагали, что смерть его была насильственная. Преемником ему был назначен Софроний Тигеллин, один из гнуснейших людей того времени. Он был низкого происхождения, проложил себе дорогу к почестям участием в распутствах и злодействах Нерона, стал неразлучным товарищем оргий императора и сделался теперь главным исполнителем его свирепых распоряжений. Вскоре после того были убиты два знатные человека: Рубеллий Плавт, последователь стоической философии, строго державшийся правил честности и нравственности, уединенно живший с женою и немногими служителями в Азии в своем имении, и Корнелий Сулла, потомок диктатора, женатый на Антонии, дочери Клавдия, и сосланный в Массалию под тем предлогом, что злоумышлял против Нерона. Они были убиты без всякого суда, и головы их были привезены в Рим на поругание. Обвинением против Плавта было выставлено то, что он, гордясь своим богатством и родством с императорской фамилией, составил умысел против жизни императора; Суллу обвинили в том, что он, желая избавиться от бедности, склонял галлов к мятежу. Сенека видел, что император становится враждебен ему, и удалился от государственных дел. Но он был богат и знаменит, потому Нерон остался при мысли, что надобно убить его. Октавия, с которою развелся император, была любима народом за свою скромность и благородные качества; на нее были взведены, по внушению новой императрицы Поппеи, вымышленные обвинения, она была сослана на остров Пандатарию, и там убили ее, перерезав ей артерии в наполненной горячей водою ванне. Ей был тогда двадцатый год. Голова ее была привезена Поппее. Весь Рим печалился, но сенат постановил благодарить богов за спасение императора. "Праздники, бывшие прежде выражениями радости, стали теперь назначаться по поводу государственных бедствий", – говорит Тацит.

С этой поры Нерон перешел все границы в своем бесстыдном распутстве. Окруженный поощрявшими его развратниками и развратницами, совершенно погрязнувший в пошлые чувственные наслаждения, он делал неимоверные гнусности и нелепости. В народе приобрел репутацию такого сумасброда и злодея, что ему был приписан ужасный пожар, который истребил большую часть города Рима, наиболее уважаемые храмы, массу дивных созданий греческого искусства, и поверг в нищету большинство населения города.

Пожар, начавшийся ночью, представлял ужасное зрелище. Зарево от горевшего города залило небо так широко, как только мог охватить взор человека. Из-за горы выплыла луна, которая, приняв окраску растопленной меди, как бы с тоскою смотрела на гибель всемирного города. На розовом небе ярко светились розовые звезды и, в противоположность обыкновенных ночей, земля была яснее, чем небо.

Рим освещал, в виде колоссального костра, всю Кампанью. При этом кровавом освещении были видны ближайшие горы, а на них раскинутые небольшие города, виллы, храмы, водопроводы, проведенные со всех окружающих гор и идущие по направлению к городу; на последних толпились люди, которые бежали от пожара или просто собрались посмотреть на него.

Между тем, пожар охватывал все новые части и принимал громадные размеры. Несомненно, какая-то преступная рука поджигала город, потому что загоралось все в новых местах, далеко отстоящих от места общего горения.

С холмов, на которых был построен весь Рим, пламя огня устремлялось, подобно морской волне, на долины, тесно застроенные пяти и шестиэтажными домами, лавками, магазинами, деревянными подвижными амфитеатрами, построенными для различных зрелищ, и, наконец, лесными складами, оливками, хлебом, орехами, миндалевидными зернами, которыми питался бедный люд, и одеждой, которую цезарь жертвовал оборванцам, заселявшим закоулки города. Тут пожар находил себе достаточно пищи в виде разного горючего материала и с неимоверною быстротою охватывал целые улицы. Люди, расположившиеся лагерем за городом и на водопроводах, отгадывали по цвету пламени, что и где горит. Бешеный порыв ветра поднимал временами из огненной пучины миллионы раскаленных скорлупок от орехов и миндаля, которые внезапно устремлялись кверху, подобно стае блестящих бабочек, и с треском рассыпались в воздухе, или, гонимые ветром, засыпали собою новые части и окружающие города поля и водопроводы. Всякая попытка к спасению была немыслима, смятение народа возрастало с каждой минутой все более и более, потому что, с одной стороны, жители бежали во все ворота за стены города, спасаясь от пожара, с другой – тот же пожар привлек тысячи любопытных окрестных жителей, как из городов, так и деревень, а также разной черни и диких пастухов с Кампаньи, которых привлекала надежда на удачную добычу при грабеже народа.

Возгласы "Рим гибнет!" исходили из уст толпы, гибель города казалась в это время концом владычества и развязкой тех узлов, которые связывали весь народ в одно целое. Толпа, состоящая большею частию из местных и вновь прибывших рабов, для которых ничего не значило владычество Рима, и переворот которого мог освободить их от ненавистного им господства, принимала местами грозный вид, благодаря чему проявлялись грабеж и насилие.

Казалось, что только самый вид погибавшего города сдерживает вспышку восстания и резню, которая, однако же, начнется тотчас, как город превратится в груды развалин. Сотни тысяч рабов, забыв о том, что Рим обладает, кроме храмов и стен, несколькими десятками легионов во всех частях света, только и ждали сигнала и своего вождя. При всех воротах города происходили чудовищные толки по поводу пожара. Некоторые утверждали, что это Вулкан, по приказанию Юпитера, истребляет Рим вышедшим из земли огнем, другие говорили, что Веста, Богиня целомудрия, мстит за весталку Кубрию, обесчещенную Нероном. Народ, уверенный в своих предположениях, не хотел ничего спасать из своего имущества и, окружая храмы, только молил богов о помиловании. Но больше всего говорили о том, что сам цезарь велел поджечь город с целью уничтожить зловоние, долетавшее до него от Сабуры, и отстроить новый город под названием Нерония. Молва росла, и бешенство овладело народом, и если бы, действительно, нашелся предводитель, который захотел бы воспользоваться порывом народной ненависти, часы жизни Нерона были бы сочтены раньше на многие годы.

Говорили также, что будто бы цезарь с ума сошел и приказал преторианцам и гладиаторам ударить на народ и произвести общую резню. Некоторые клялись богами, что рыжебородый, так в насмешку звали Нерона, приказал выпустить в народ со всех зверинцев зверей, взбесившихся слонов и туров, которые бросались на народ и разрывали его. Впрочем, в этом была доля правды: в нескольких местах слоны, видя приближение пожара, разнесли виварии и, вырвавшись на свободу, помчались в диком страхе в противную от огня сторону, истребляя все, как ураган, на своем пути. Были и такие слухи, что десятки тысяч людей погибли в огне. Действительно, погибло их не мало. Многие, потерявшие все свое имущество и лиц, дорогих их сердцу, в отчаянии бросались в огонь. Многие были удушены дымом. В середине города, между Капитолием, с одной стороны, и Квириналом, Винциналом и Эксвилином – с другой, где гуще всего были застроены улицы, пожар одновременно начинался во многих местах, так что толпы народа, спасаясь бегством в противоположную сторону, как раз попадали, совсем неожиданно, на новые стены пламени и гибли страшною смертью среди огненной стихии.

Вместе с Римом гибли огромные богатства, гибло все имущество жителей, так что вокруг стен бродили сотни тысяч бедняков и нищих. На второй день голод уж начал надоедать черни, так как громадные запасы жизненных продуктов в городе погибли в огне, а в общем возмущении и разнузданности частных и начальствующих лиц никто и не подумал о привозе новых запасов хлеба.

Тигеллин посылал гонца за гонцом в Антий, где тогда жил император, умоляя в каждом письме цезаря, чтобы он поспешил приехать и своим присутствием успокоить взволнованный и огорченный народ. Но Нерон тронулся с места лишь в то время, когда пламя охватило "Domus transitoria" и он спешил, чтобы не упустить случая видеть тот миг, когда пожар дойдет до апогея.

Около полуночи он приблизился к стенам города, вместе со своим величественным штатом придворных, граждан, сенаторов, рыцарей, отпущенников, рабов, женщин и детей. Шестнадцать тысяч преторианцев, расставленных в боевом порядке по дороге, охраняли безопасность его въезда, удерживая вместе с тем на известном расстоянии возмущенный народ, который хоть и проклинал, кричал и свистал при виде кортежа, но не смел на него ударить.

Пройдя Остийские ворота, Нерон взошел по приготовленным для него ступеням на Аппийский водопровод; за ним последовали августиане и хор певцов, которые несли с собой цитры, лютни и другие музыкальные инструменты.

Все затаили дыхание, ожидая, не скажет ли Нерон каких-либо великих слов, которые, для собственной безопасности, им следует запомнить. Но он стоял торжественен и нем, одетый в пурпуровый плащ, с золотым лавровым венком на голове и всматривался в бешенство бушующего пламени. Когда один из рабов подал ему золотую лютню, он поднял глаза к залитому светом луны небу и как бы вдохновлялся.

Наконец, ударив по струнам, запел словами Приама: "О родина отцов моих, о дорогая колыбель!" Голос его на открытом воздухе, при гуле пламени и дальнем шуме бесчисленной толпы, казался слабым, дрожащим и глухим, а звук аккомпанемента казался жужжанием мух. Но сенаторы, должностные лица и августиане, собравшиеся на водопроводе, наклонив головы, слушали его в молчаливом восхищении.

Нерон пел долго, все более настраиваясь в грустный тон, и в момент, когда он останавливался перевести дух, хор певчих повторял последний стих, после чего он опять, с заученными жестами рук, сбрасывал с плеч мантию, ударял по струнам и продолжал петь.

Между тем, пожар сделал свое дело. Из четырнадцати частей Рима едва осталось четыре, включая в то число и Затибрье, а все остальное пожрало пламя. Когда уж совсем испепелились все груды угля, то от Тибра до Эсквилина представлялось огромное, серое, печальное, мертвое пространство, на котором стояли ряды печных труб, наподобие надгробных памятников на кладбище. Днем между этими колоннами сновали толпы людей, то отыскивающих дорогие вещи, то кости близких лиц, а ночью собаки выли на пепелищах прежних домов.

Щедрость и помощь цезаря, которую он оказывал, не удержала народ от проклятий и возмущения. Довольны были только воришки, голь и бездомная нищета, которая теперь могла в достатке пить, есть и грабить. Но люди, потерявшие своих близких и все состояние, не соблазнялись ни открытием садов, ни раздачей хлеба, ни обещанием зрелищ и наград. Несчастье было чересчур большое и неслыханное. Многих, в ком осталась еще искра любви к городу и отечеству, приводила в отчаяние весть, что старое название "Ромы" должно исчезнуть с лица земли, и что цезарь намеревается воздвигнуть из пепла новый город под названием Neropolis. Волны неудовольствий росли и надвигались с каждым днем, и, несмотря на лесть августиан и на вранье Тигеллина, Нерон, будучи трусливее и впечатлительнее прежних цезарей, не надеялся на милость толпы и с ужасом помышлял о том, что, ведя глухую борьбу на жизнь или смерть с патрициями и сенатом, у него может не хватить поддержки. Не менее беспокоились и приближенные к цезарю августиане, потому что каждый завтрашний день мог принести им печальную гибель. Ввиду этого, Тигеллин надумал перевести из малой Азии несколько легионов. Другие советовались между собою, как предотвратить беду. Никому не было тайной, что если вспыхнувший бунт свергнет цезаря с престола, то ни один из августиан не останется в живых. Ведь их влиянию приписывали все преступления, какие только цезарь совершил.

Они начали ломать голову, как избежать ответственности за сожжение города. Но, желая отвратить ее от себя, они должны были оградить и цезаря от подозрений, иначе никто не поверил бы, что они не были причиной бедствий. Тигеллин советовался по этому поводу даже с Сенекой, хотя и ненавидел его. Поппея, тоже отлично понимая, что гибель Нерона была бы для нее приговором, прибегла к совету своих наперсников и еврейских священников, так как уже несколько лет, как говорили, она исповедывала веру Иеговы. Со своей стороны Нерон также подыскивал разные средства для оправдания, подчас страшные, но более глупые, и попеременно впадал то в страх, то забавлялся, как дитя, но более всего – измышлял.

Однако, приближенные его не дремали. И вот решено было свалить всю вину на христиан, которым теперь грозило гонение и муки.

Крики "христиан ко львам!" раздавались во всех частях города. В первый момент не только никто не сомневался, но и не думал сомневаться, что они были действительной причиной бедствий, потому что казнь их сулила занимательное зрелище для народа. В то же время составилось мнение, что бедствия не приняли бы таких гигантских размеров, если бы не гнев богов; в виду этого в храмах начали совершать очистительные жертвы, чтобы умилостивить бессмертных богов.

Тем временем по поручению Тигеллина в Африке были устроены громадные охоты и облавы, в которых принимали участие все туземцы. В Рим доставляли слонов и тигров из Азии, крокодилов и гиппопотамов – из Нила, львов – из Атланта, волков и медведей – из Пиренеев, бешеных собак – из Иверии, молосских псов – из Эпира, буйволов и свирепых туров – из Германии. В виду многочисленности заключенных, предстоящие зрелища должны были превзойти своим величием все прежние. Цезарь как будто хотел отрешиться от воспоминаний о пожаре и напоить кровью христиан весь Рим, а потому, разлитие ее, как все ожидали, должно было быть величественное.

Разохотившийся народ помогал преторианцам разыскивать и ловить христиан. Это было не трудно, потому что многие из них, расположившись биваками, в садах, вместе с язычниками, открыто исповедывали свою веру, и когда солдаты окружали их, то они становились на колени, пели песнь и без сопротивления отдавались в руки палачей. Но их покорность еще больше возмущала народ, который, не понимая, почему они так смирны, считал их закоренелыми преступниками. Бешенство охватило преследователей. Случалось, что чернь отнимала христиан из рук преторианцев и разрывала их собственными руками, тянула женщин за волосы по улицам в тюрьмы, а детям разбивали головы о камни. Тысячи людей день и ночь с бешеным воем метались по разным местам, ища жертв среди развалин, в дымовых трубах горевших домов и в погребах. Перед тюрьмами, при свете зажженных костров, вокруг бочек с вином, производились вакхические пиршества и танцы. По вечерам все с наслаждением слушали громоподобное рыкание зверей. Все тюрьмы и подземелья уже были переполнены тысячами жертв, но чернь и преторианцы каждый день прибавляли новых. Никто уж не проявлял сострадания. Казалось, что люди забыли даже говорить и в диком безумии только и твердили один возглас "христиан ко львам!"

Этой переполненной чаше жестокости соответствовала и мера желания страданий. Последователи Христа шли добровольно на смерть и даже искали ее.

В назначенный для начала зрелищ день толпы черни ожидали до рассвета открытия ворот, вслушиваясь с наслаждением в рыкание львов, в хрипящий рев пантер и вытье собак. Всем зверям уже двое суток не давали есть, а только проносили мимо их носов окровавленные куски мяса для возбуждения в них большей лютости и раздражения аппетита. По временам начинался такой дикий звериный концерт, что нельзя было говорить, и люди, стоявшие у стен цирка, бледнели от страха.

Но вот отворились двери цирка, и начались зрелища. Трудно передать, что испытали христиане. Св. Климент, который, быть может, сам был очевидцем, пишет: "Христиане, одетые в кожи, были преследуемы собаками, как дичь, христианки в мифологических костюмах были отдаваемы зверям", голодные львы с жадностию набрасывались на христиан и моментально рвали их в куски; гладиаторы, как бы хвастаясь своею силою и ловкостью, пронзали их копьями или рубили мечами.

На всех этих ужасных зрелищах лично присутствовал Нерон. Изо дня в день он сидел в подиуме, развалившись на покрытых золотом и пурпуром подушках. Он крайне изумлялся, откуда эти "твари" набирались такого "невозмутимого хладнокровия", и мученики-христиане, прежде чем пред их духовными очами открывался другой загробный мир, где, как они были уверены, они увидят небесного Царя во всей Его Божественной красоте, своими телесными очами в последний момент своей земной жизни видели пред собою этого ужасного противника Христова, который, обратив на них свое искаженное пороками юности лицо, с жадным любопытством всматривался в агонию их мученической кончины.

Но христиан было слишком много, чтобы можно было легко таким образом разделаться с ними. После того, как уже истощена была вся изобретательность жестоких мучителей, после того, как путикулы, или трупные ямы, были переполнены распятыми, сожженными и искалеченными трупами настолько, что угрожала зараза, в мрачных тюрьмах еще томилось по меньшей мере с тысячу христиан. Тогда в голове Нерона зародилась поистине адская мысль. Ведь эти массы человеческих существ подлежали наказанию в качестве поджигателей. А самым подходящим и сообразным с преступлением наказанием для поджигателей была бы "горячая туника". Нерон удивлялся, как эта мысль не пришла ему в голову раньше! Конечно, было бы немного скучно сожигать живыми известное число людей друг за другом. Сначала, пожалуй, можно бы не без приятного любопытства наблюдать за лицами мужчин и женщин при таких обстоятельствах и слышать их стоны и крики. Но после первой же дюжины таких сцен это удовольствие сделалось бы монотонным. Поэтому Нерон порешил предотвратить опасность всякого пресыщения в зрелищах и с этою целью предположил представить сразу огромное зрелище из множества одновременно сожигаемых жертв.

У него были великолепные сады, простиравшиеся от Ватиканского холма до Тибра. В них был цирк, богато отделанный позолотой и мрамором, и в нем находился обелиск, привезенный из Илиополя и стоящий теперь на площади святого Петра. Он вознамерился открыть эти сады для публики, чтобы представить пред ней одно из тех ночных зрелищ, которыми когда-то славилось царствование безумного Калигулы. Всякому предоставлялась полная воля разгуливать среди зеленых клумб и по тенистым рощам, и при этом Нерон имел в виду устроить иллюминацию, невиданную и неслыханную в истории мира ни раньше ни после его. Эта иллюминация должна была состоять из тысячи живых факелов, из которых в каждом должен был гореть мученик-христианин в своей огненной одежде!

И все это было исполнено! Мученичества, совершаемые при посредстве диких зверей, псов и виселиц, сделались скучными от повторения. Тут же представлялся новый источник для сильных ощущений как для него самого, так и для всего Рима, потому что он лично хотел присутствовать на этой иллюминации, чтобы вполне насладиться своей ненавистной популярностью. По всем дорожкам на известных промежутках в землю врыты были крепкие и большие столбы. К каждому из них было привязано по мужчине или женщине, которые толпами приведены были сюда из мрачных и теперь опустевших темниц. Пред каждым привязанным к столбу мучеником был вбит еще меньший кол, который своим заостренным концом упирался под подбородок, так, чтобы головы мучеников не могли опускаться на грудь и таким образом не скрывали от праздных зрителей выражения своей смертельной агонии. Сотни рабов Нерона живо принялись за работу, потому что все приготовления должны были закончиться до наступления ночи. Самое последнее, что оставалось сделать, это пропитать одежды мучеников смолой и маслом и затем к ногам каждого, по самую поясницу, наложить соломы, хворосту и стружек. Эти костры приказано было зажечь не раньше, чем смеркнется, чтобы Рим вполне мог насладиться устроенным зрелищем и при ярком пламени видеть как муки жертв, так и ликования праздничной толпы.

Со всех сторон стали загораться огни, играя огромными движущимися язычками и озаряя своим ужасным светом роскошные сады, и каждый столб сделался как бы факелом ада; вокруг них черными клубами поднимался дым; и из дыма раздавались стоны и крики мучеников, утопавшие в громе музыки, смеха и дико кощунствующих песен.

Не прошло и часа, как в садах торчали лишь одни столбы, обугленные и почерневшие, и под ними лежали обезображенные трупы, все еще сохранявшие некоторое ужасное подобие человеческих существ; вокруг них курился и извивался дым, и потоки расплавленной и кипящей смолы все еще вспыхивали небольшими голубыми огоньками, оставляя черные пятна на сгоревшей траве или на стоптанном песке.

И вот таким-то образом, среди жестоких и бессердечных издевательств, умирали мученики-христиане, которые одни только и жили невинною, чистою жизнью в то ужасное время, и которые одни только и любили друг друга и все человечество. А луна все еще изливала свой мягкий свет на эту ужасную картину, и звезды нежно мерцали на безоблачном голубом небе, освещая дома сотен тысяч людей, совесть которых, как бы сожженная раскаленным железом, нисколько не укоряла их за участие в этом преступлении, наиужаснейшем, какое только представляют летописи самых ужасных времен мира.

Многолюдная, цветущая Церковь римская была почти совершенно уничтожена; но в то же время, в эту самую ночь, вновь было посеяно великое, плодотворное семя, могуче содействовавшее развитию христианства. Политое кровью мучеников, это семя принялось с еще большею силою и, поднимаясь выше и выше, раскинуло ветви с богатыми плодами и листвой и выросло в исполинский более чем тысячелетний ствол, под тенью которого находят себе убежище целые поколения и народы и будут находить его на нем дотоле, пока над его корнем не поднимется грозный топор и не произнесен будет приговор Божественной правды: "Да не будет впредь от тебя плода вовеки!"

Обелиск, который был свидетелем всех ужасов и гнусностей этой ночи и который теперь посвящен "неведомым мученикам", все еще высится на том же самом месте под голубым небом, и надпись на нем гласит:

"Христос царствует. Бегите, противники Его". А на том месте, где среди садов и рощ погибали христиане, эти безымянные герои, возник обширный собор в честь Того Христа, за которого они умирали от ярости коронованного зверя.

Правосудие Божие тяготело уже над богоненавистником. Доведенный до крайности, Рим восстал против изверга. Спасаясь от рук мстителя, он бежал в загородный дом своего любимца, отпущенника Фаона. Дорогой кто-то узнал беглеца; он едва не лишился чувств от ужаса. Когда до дома отпущенника осталось несколько десятков сажен, Нерон делает совершенно бесполезные вещи. Чтобы скрыть от врагов свое убежище, он вместе с Фаоном ползком, то и дело раня себя колючими кустарниками, добирается до задних частей дома. Нерон боялся разбудить рабов и отказался входить воротами. Отпущенник принужден был сделать подкоп под одну из стен, чтобы дать возможность императору проникнуть во двор. В ожидании конца работы Нерон прилег на плащ отдохнуть, попробовав сначала освежить себя глотком грязной воды, которую зачерпнул горстью из лужи; ползком пробравшись затем через подкоп, император в изнеможении повалился на первую попавшуюся постель, на которой ничего не было, кроме гнилой соломы. Фаон предложил ему немного воды и хлеба, вода была тепла, хлеб был гнилой. Нерон выпил воды, но есть отказался. Между тем, убежище не спасло императору жизни. Ускользнув из Рима, он только развязал руки врагам, которые стали действовать смелее и решительнее. Приходилось умирать; но надо было выбирать между позорной смертью по суду, т. е. казнью и самоубийством. Достоинство императора требовало, по понятиям века, последнего. Какая тяжелая, мучительная обязанность – собственноручно вырвать жизнь, когда от нее еще можно было взять так много. Император был жалок. Он начал бесполезно тянуть время. Было отдано приказание вырыть могилу, и Нерон, глядя на собственное подземное жилище, обливался слезами. Но ничто не могло остановить времени – могилу приготовили. Тогда Нерон приказал выложить ее внутренность мрамором, положить дров и поставить воды, как того требовал обычай, а сам продолжал плакать, от времени до времени восклицая: "Боги, какой артист погибает во мне!" Расстаться с жизнью он все еще не был в силах. В это время томительного колебания из Рима пришло письмо, в котором говорилось, что Нерон приговорен к казни "по обычаю предков". Когда ему растолковали, в чем состоит эта постыдная казнь, он, наконец, решился вспомнить о двух кинжалах, которые захватил с собою из Рима, и стал пробовать их лезвие. Но покончить с жизнью ему казалось еще рано, и он отложил их в сторону. Мужество совсем покинуло Нерона. Смертельная тоска давила его душу, и он просил своего спутника Снора стонать и плакать, жаловался, что никто не хочет показать ему пример самоубийства, и, наконец, начал проклинать свою гнусную жизнь, желая тем вынудить последнее усилие воли; а, между тем, воля по-прежнему бездействовала. Раздался конский топот: то мчались всадники с приказанием от нового императора схватить прежнего. Нерон понял значение этих звуков и, поколебавшись немного, приставил кинжал к горлу. Но осужденный император был в силах сделать только неглубокий надрез, и посланные могли застигнуть его еще живым: чужая рука освободила его от этого позора. Один из отпущенников надавил кинжал, после чего он доделал начатое.

Так расставался с жизнью тот, кто видел в ней все, и для кого она кончалась вслед за последним вздохом. В памяти христиан осталась свирепость Нерона. Ужасное преследование, в котором погибло большинство первого поколения христиан города Рима, внушило их единоверцам мысль, что он антихрист; христиане даже верили, что он возвратится и снова овладеет царством, но думали, что это возвращение будет непосредственно предшествовать второму пришествию Христа, что оно будет предвестием погибели нынешнего мира и начала тысячелетнего царства мучеников. Это верование глубоко вкоренилось в памяти христиан того времени и нашло себе выражение во многих трудах церковных писателей.

Подпишитесь на рассылку

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

This blog is kept spam free by WP-SpamFree.